Уважаемые коллеги, я думаю, что тема моего сегодняшнего выступления настолько обширна, что, наверное, вопросы, переадресуем на конференцию, которая будет 25-го ноября. Будет пленарное заседание, конференция, которая тоже будет посвящена вопросам развития, правда, социального, но, тем не менее, вопросы экономического развития всегда лежат в основе.

Мы могли бы более подробно затрагиваемые сегодня темы обсудить на секциях, которые будут проходить в рамках этой конференции. Также я, пользуясь случаем, чтобы призвать тех, кому интересно общаться с наукой, общаться с людьми, которые находятся на передовой линии современных научных исследований по разным направлениям, приходить в институт новой экономики. Мы с удовольствием будем с вами работать, помогать вам и в дипломных работах, и в аспирантуре. Мы для этого и созданы в рамках университета управления, чтобы помогать знакомиться с достижениями современной экономической науки.

Теперь, переходя к предмету нашего сегодняшнего заседания, я хотел бы, прежде всего, отметить, что вопросы развития являются сегодня ключевыми вопросами экономической теории и практики. И как это ни странно, вопросам развития уделяется очень мало внимания в традиционных курсах экономики. Я не имею в виду в данном случае университет управления, я имею в виду вообще сложившуюся традицию экономического образования в мире. Тот комплекс предметов, который преподается в экономических ВУЗах, основан на разнообразных вариантах теории рыночного равновесия. Она ведет свое начало еще к работам классическим политэкономии Адама Смита, Рикардо, затем теории предельной полезности и так далее. Это, безусловно, красивая, интересная доктрина, которая стала так называемым основным потоком экономических знаний в преподавании экономических наук. Но приходится констатировать, что в этом основном потоке экономических знаний, которые преподносятся студентам университетов во всем мире, вопросам развития уделяется гораздо меньше внимания, чем они того заслуживают. Вообще говоря, теория равновесия, которая лежит в основе современной основной парадигмы экономической мысли, во многом получила развитие благодаря очень стройной и красивой формальной интерпретации, которая были импортирована в экономические знания из математики, из классической механики. То есть то, что мы сегодня видим в виде фундаментальной основы экономической мысли, это во многом приложение классической механики к достаточно абстрактной постановке вопросов экономики. Которые сводились изначально к вопросу о том, как оптимально использовать имеющиеся ограниченные ресурсы. И надо сказать, что при определенном наборе аксиом, математика давала нам довольно точный ответ, как должен быть устроен экономический механизм с тем, чтобы устроить оптимальное распределение ресурсов. И беда этой постановки заключалась не столько в том, что в ней отсутствовало такое начало, как развитие, процесс изменения самой экономической ситуации, то есть вопросы ставились в статике, то есть у вас есть определенный набор времени, ресурсов, экономических агентов. Каждый из этих агентов занят максимизацией своей функции, под которой понимается максимизация прибыли. И в рамках заданного множества ограничений легко построить математическую модель, которая дает оптимальное решение. Но в действительности, жизнь гораздо сложнее. И надо признать, что базовые аксиомы теории экономического равновесия, а значит и всего здания экономической науки, в котором мы сегодня живем, построено, что называется, на песке. Это связано с тем, что ни одна из аксиом, которые лежат в основе теории равновесия, не выполняются на практике. Начиная с первой аксиомы, а именно с концепции рациональности экономических агентов, предполагается, что все экономические агенты рациональны, и каждый из них максимизирует свою прибыль. И, исходя из этого, выбирает оптимальную стратегию поведения. На самом деле сегодня уже понятно, что это далеко не так, что большинство экономических агентов стараются быть рациональными, но это очень сложно, с одной стороны все время заниматься оптимизацией на бесконечно большом множестве возможностей. С другой стороны далеко не все этим руководствуются. Мы наблюдаем, что в мире и в любой стране идет очень быстрая смена экономических агентов, многие из них не проживают и нескольких десятилетий. Если вы посмотрите список 500 крупнейших компаний в мире, и то, что было 50 лет назад, вы увидите, что он обновился, практически, на 2/3. То есть возможности фирм, людей следовать критерию оптимальности, оптимизировать прибыль очень ограничена. Но самое главное, у них ограничено понимание того, где они находятся. Каждый экономический агент – это не Господь Бог, поэтому он не знает всего, что есть на свете. Он даже не знает набора экономических возможностей полного в той среде, в которой работает. Достаточно сказать, что разница в уровне эффективности фирм, которые работают в одной отрасли, достигает 4-х кратных, 5-ти кратных величин. Это говорит о том, что даже компании, которые вроде бы со своим персоналом, инженерами, менеджерами всю жизнь работают в какой-нибудь из отраслей машиностроения, не в состоянии быстро и эффективно осваивать вновь открывающиеся возможности. Есть классические исследования в таких традиционных отраслях, как легкая текстильная промышленность. Которая доказывает, что разница в уровне производительности труда в техническом плане производства достигает в одной и той же отрасли уровень 4-х кратных величин. А в сфере машиностроения такие различия могут быть даже и больше. То есть, в действительности не выполняется базовая аксиома экономической теории, которая является основной парадигмой и в экономической теории, и в образовании. Это теория, принцип рациональности экономических субъектов. То, что принцип рациональности не может полностью объяснить экономическое поведение, известно уже давно. В свое время была выдвинута концепция ограниченной рациональности известным теоретиком и практиком Саймоном, который обосновал, что если уж конечно экономические агенты не заняты все время максимизацией прибыли, и не могут это делать в ежедневном режиме, то уж, по меньшей мере, они к этому стремятся. И было введено понятие ограниченной рациональности, которое позволило как-то объяснить ограниченные возможности предпринимателей и фирм оптимизировать условия своей работы. Но гораздо большую сложность представляется в отсутствии определенности. Каждый день мы видим новые изобретения, появляются новые идеи. И множество технологических возможностей, которыми может располагать любая компания в той или иной своей деятельности, все время меняется. Причем меняется в последнее столетие очень быстро. И определить оптимальное поведение на неопределенном множестве возможностей нереально. Фирмы естественно занимаются прогнозированием, оценкой. Самые крупные корпорации имеют горизонт прогнозирования до 15, а в некоторых отраслях, таких как атомное машиностроение, до 25-30 лет. Крупные корпорации имеют горизонт видения, они стремятся определить траекторию развития на 30 лет вперед. Но это под силу только очень крупным корпорациям, во-первых, во-вторых, связанных с наукой. И для большинства участников рынка этот горизонт планирования не простирается дальше нескольких лет. Если говорить о нашей экономической среде, то у нас мало, кто из предпринимателей, из экономических агентов смотрит дальше, чем на 3-5 лет вперед. И, наконец, не выполняются две формальных аксиомы, которые часто применяются в экономико-математическом моделировании, на достижениях которых уже интерпретируются экономические знания. Почти никогда не выполняется предпосылка о линейности экономических процессов. Они все нелинейны. Они опосредованы громадным количеством нелинейных обратных связей, которые очень трудно моделировать. А вся теория оптимизации построена была изначально на линейных моделях. Поэтому переход от линейного к нелинейному построению экономических моделей, которые легли в основу экономического равновесия, сразу породил массу трудноразрешимых и до сих пор многих не разрешенных вопросов. В силу всего вышеизложенного экономическая ситуация никогда не бывает равновесной, она всегда неравновесна. Надо сказать, что последние 20 лет кризис в экономической науке ощущается достаточно остро. Это выражается в том, что теория управления, к которой относится наш университет, и экономическая теория настолько разошлись, что подготовка менеджеров, которая сегодня ведется в бизнес-школах, дает студентам совершенно другой набор знаний, чем подготовка экономистов в университетах. Из экономистов готовят профессоров, которые затем читают лекции в разных институтах высшей школы, но менеджеров тренируют совсем другим знаниям, другим умениям. И связь между экономической наукой и практикой сегодня, как никогда, стала неопределенной. В основном это связано с теми проблемами, о которых я говорил, стержнем которых является осмысление процесса развития.

Как экономическая наука выходит из этого кризиса? Последние полтора десятилетия очень бурно развивается эволюционная экономика, которая пытается описать экономическую реальность не в терминах абстрактных моделей рыночного равновесия, а в терминах реально существующих процедур принятия решений. Это так называемые рутинные процедуры принятия решений, которыми, как правило, руководствуются практики. Действительно, мало кто из менеджеров каждый день прямо сидит и думает, как ему оптимизировать прибыль и внедрить необходимые для этого нововведения. В основном люди действуют исходя из сложившихся управленческих процедур, в которые они встроены. Лучшим примером того, как это работает, является кампания приватизации, которая произошла в России. Казалось бы, перед всеми гражданами открылись безграничные возможности стать миллиардерами в короткий срок. Но большинство из вас не застали, точнее еще вы не могли поучаствовать в этом волшебном аукционе по распродаже имущества самого богатого в мире государства в силу того, что еще ходили в школу, наверное. Но те, кто в этом участвовал, только потом, спустя многие годы поняли, что они упустили колоссальные возможности. Подавляющее большинство наших граждан не пытались максимизировать свое личное благосостояние и стать миллиардерами, пытаясь ухватить практически бесплатно государственное имущество. Если вы прочитаете ряд художественных книг на эту тему, в особенности публицистических, известную работу Станислава Говорухина «Великая Криминальная Революция», вы с удивлением обнаружите, что преуспели в основном не добропорядочные люди, не те, кто всю жизнь горбатился и пахал. Будь он инженером или менеджером, или работником, или даже ученым. То есть люди, как привычно работали в организациях в советское время, так они и работали весь этот переходный период, просто, время от времени, озираясь по сторонам и отмечая, что мир совершенно изменился, и их на этом празднике жизни уже никто не ждет. В то же время люди с ясно отклоняющимся поведением, в том числе во многом с криминальными проявлениями, они очень здорово преуспели в этом чудесном аукционе по распродаже государственного имущества. Потому что они действовали не тривиально, они действовали не в рутине, они все время искали новых возможностей для самореализации. И государство, к сожалению, не оградило этот процесс от авантюристов, мошенников и преступников, следствием чего стали финансовые пирамиды, в которых люди потеряли свои ваучеры. Большинство людей так за них ничего приобрести так и не смогли. Следствием этого стало разорение огромного количества предприятий, когда собственниками предприятия становились не добропорядочные управленцы, которые стремились это предприятие развить. А люди, которые схватывали эти предприятия просто для того, чтобы поживиться на их разграблении. Вся наша страна превратилась в 90-е годы в кладбище заводов, где демонтировалось оборудование, продавалось за бесценок за границу, увольнялись рабочие, которые там работали десятилетиями, разрушалась школа управления, сложившаяся на этих предприятиях. Затем предприятия перепрофилировались под склады, или под что-то другое, приносящее высокую текущую прибыль. О чем это говорит? О том, что процесс развития очень сложен по своей внутренней структуре. И, как правило, большинство людей, которые даже имеют необходимое образование для того, чтобы улавливать достижения научно-технического прогресса и пытаться как-то думать о рационализации своего поведения, в повседневной жизни этим не очень-то занимаются. Это колоссальное по своей значимости нововведение, а именно переход от государственной собственности к частной собственности – прекрасная иллюстрация того, как опять же большинство наших вполне образованных граждан так и не сумели толком распорядиться теми возможностями, которые открывались. Это проблема граждан, она объясняется, прежде всего, тем, как это проходило в нашей стране. Проходило без учета и мотивации и без учета очевидных последствий, и без страховок от преступных авантюр, жертвами которых стали десятки миллионов человек. Но это пример, который иллюстрирует реальную сложность механизмов развития. В свое время известный ученый Йозеф Шумпетер попытался выйти из ограничений теории равновесия и предложил концепцию созидательного разрушения. Он интерпретировал теорию нововведения как процесс перехода от одного равновесия к другому равновесию. В экономической теории появился благодаря ему новый актер под названием новатор, который взрывал сложившееся состояние равновесия, внедряя новую технологию, и провоцировал экономическую систему к переходу к новому состоянию равновесия. И в течение этого перехода этот самый новатор получал сверхприбыль, связанную с тем, что он имел возможность использовать более эффективные технологии, чем вся остальная экономическая среда. Надо сказать, что эта концепция оказалась плодотворной, на ее основе были разработаны многие теории технического прогресса. Но в принципе сегодня уже понятно, что так процесс реально не устроен. То есть, нет ни первого состояния равновесия, ни второго состояния равновесия. Поэтому, строго говоря, новатор действует не как мост между одним состоянием равновесия или другого состояния равновесия, а как субъект, который взрывает сложившиеся рутинные процедуры принятия решений о распределении ресурсов. И действительно, каноническая среда переходит от одних процедур к другим процедурам. Она изначально находится в неравновесном состоянии. Это состояние нарушается громадным количеством факторов, где есть и монополизм, где есть ограниченность рациональности человеческой, где есть высокая неопределенность окружающей среды технологических возможностей. Но новатор действительно ломает сложившиеся рутинные процедуры принятия решений, дается импульс к дальнейшему развитию путем внедрения новых технологий, и рыночная среда приспосабливается к этому путем отбраковки, если у нас работает механизм конкуренции, естественно, путем отбраковки тех производств, которые оказываются неэффективными. Я на этом, наверное, прекращу изложение общей теории. Замечу, что в Институте новой экономики существует кафедра институциональной экономики, где достаточно глубоко эти процессы исследуются. Наши партнеры в Академии наук имеют центр эволюционной экономики. И, в общем-то, мы с вами располагаем достаточно широким набором знаний по этим процессам с точки зрения фундаментальной науки.

Гораздо интереснее, что происходит на практике. При всей, казалось бы, неопределенности предмета, о котором я говорю, жизнь демонстрирует некоторые устойчивые закономерности, которые можно, конечно, интерпретировать, но они удивительны тем, что они универсальны. И самая главная закономерность, которая имеет значение при описании развития – это закон жизненного цикла любого новшества, любого нововведения, который имеет так называемую лонгистическую форму. Вот вы видите такую замысловатую кривую, которая отражает любой процесс нововведения или обучения. Сначала идет медленный процесс накопления новых знаний. Вначале почти незаметно, затем идет скачок накопления новых знаний, который приобретает технологическую практическую значимость. Затем идет процесс перестройки экономической среды, это второе плато на этой кривой. Затем бурный рост, внедрение того или иного новшества, или распространение той или иной технологии после того, как среда адаптировалась. В чем удивительность этого закона? В том, что он универсален. Это закон, который описывает процесс развития любого плана. Микроуровня или макроуровня. Так ведут себя отдельные нововведения технологические или организационные, так ведут себя целые отрасли экономики. И так ведут себя процессы обучения. Вообще классические работы в теории развития начинались с анализа процесса обучения. Скажем, если вы посмотрите, как расширяется словарный запас у ребенка, который учится говорить, то вы увидите, что он по такой же форме развивается. Если вы посмотрите, как учится иностранный язык – то же самое. Есть классические исследования Маркетти, который проанализировал творческую активность многих тысяч ученых, писателей, поэтов и художников, и он обнаружил, что творческий цикл человека тоже описывается этой кривой. Причем удивительно, что гибель того или иного художника или поэта, которая иногда кажется случайной, на самом деле достигается на фазе насыщения, то есть когда уже творческий потенциал иссякает. Причем он анализировал биографию даже гениальных людей, преждевременный уход из жизни казался катастрофой для человечества. Скажем, Пушкин или Моцарт. И согласно этим исследованиям, доказано, что смерть этих гениальных людей происходила в фазе, когда их творческий цикл уже достигал фазы насыщения. Может быть, этим объясняются особенности их поведения в последние годы жизни. Точно так же описывается преступное поведение. Почему не удается искоренить такие вещи, как рецидив, рецидивы преступного поведения? Маркетти доказал, что преступность – это тоже вид  творческой активности, поэтому если вы преступника, который встал на путь преступления, сажаете в тюрьму, он какое-то время преступлений не совершает, но потом, выйдя на свободу, попадает на эту свою лонгистическую кривую. То есть, внутренние механизмы этого закона до конца науке не понятны, но он действует. Можно конечно его интерпретировать. Как я уже сказал, сначала идет процесс накопления новых знаний, затем идет поиск новых технических решений, эти решения начинают распространяться в ограниченной нише, которая объективно ограничена сложившимися ценами и пропорциями экономического обмена. Затем, когда экономическая среда начинает адаптироваться к новым экономическим возможностям, и меняется структура цен, меняется структура потребностей в обществе, начинается прорыв, и соответствующий вид деятельности или производство бурно расширяется, пока не достигают насыщения. Потом возникают условия для следующего прорыва. И весь процесс развития идет такими нелинейными волнами. Если мы говорим о макродинамике, то эти волны известны, как длинные волны экономической конъюнктуры, которые были впервые открыты нашим соотечественником Николаем Кондратьевым. Эти длинные волны конъюнктуры охватывают примерно 50 лет колебаний экономической активности. Позже уже в 70-е, 80-е годы было доказано, что эти периодические колебания экономической активности сопровождаются неравномерностью инновационной активности в экономике. Была такая классическая книжка «Технологический пат: инновации преодолевают депрессию» Герхарда Менша, немецкого ученого, который в 70-е годы доказал, что инновационная активность, то есть частота введения нововведений, тоже определяется такими длинными циклами 50-летними. И затем уже в стенах нашей Академии наук была разработана теория долгосрочного технико-экономического развития, которая доказывает, что в основе каждой длины волны конъюнктуры лежит соответствующий технологический уклад, то есть это комплекс сопряженных взаимосвязанных отраслей или производств, которые объединены общей технологической кооперацией и в силу этого развиваются синхронно. И мы можем описать современную экономическую историю, как процесс последовательного замещения технологических укладов, каждый из которых начинает развиваться в период, когда другой уклад еще находится в фазе роста, следующий уклад в это время набирает знания, набирает технологию, формируются некоторые принципы технологических решений, цепочки кооперационных связей. Затем этот уклад выходит на это первое плато, потому что он не может расширяться в силу того, что экономическая среда к нему не приспособлена, затем наступает структурный кризис в экономике, когда доминирующий уклад достигает пределов насыщения. Структурный кризис объясняется тем, что старые технологические решения не приносят нормальной нормы прибыли. И продолжение инвестиций в традиционные направления оборачивается убытками. Оборачивается обесценением капитала. Здесь работает хорошо известный в теории научно-технического прогресса закон, согласно которому в жизненном цикле любой технологии наступает этап насыщения, когда каждое последующее насыщение дает падающую отдачу. Любая технология приходит к моменту, когда никакие инвестиции в ее развитие уже не могут дать прибыли. И в этой фазе наступает обесценение капитала, который вложен в эту технологию. Дальнейшее развитие возможно только за счет внедрения новых технологий, принципиально иных. В качестве классического примера, который часто используется, можно привести конкуренцию, скажем, парусных судов и пароходов. Надо сказать, парусные суда очень упорно конкурировали с пароходами. Эта конкуренция длилась несколько десятилетий, но, в конечном счете, пароход, были даже комбинированные суда, парусники и пароходы одновременно. В конечном счете, ясно, что двигатель внутреннего сгорания оказался эффективнее парусного судна в качестве не развлекательного средства, а средства извлечения прибыли. Таким образом, произошло замещение парусных судов пароходами, затем теплоходами. Теперь у нас появляются уже атомные суда в определенных нишах. И такого рода примеры найдете в любой сфере деятельности. Вот эти технологические уклады формируют макроэкономические комплексы, сопряженных и связанных кооперационными взаимоотношениями производств. Нами была проведена периодизация экономического развития. Желающие могут с этой теорией познакомиться в моей книге, которая была издана давно, это 93-й год. Тем не менее, фундаментальная ее часть не устарела, и там эта периодизация обосновывается. Здесь приведена периодизация пяти технологических укладов, каждый из которых имеет свое ядро, и свои ключевые производства, где генерируется главная экономическая активность, имеет свои базовые энергоносители и соответствующую им транспортную инфраструктуру. Смена технологических укладов сопровождается кардинальными сдвигами в структуре энергопотребления, в структуре транспортных перевозок, естественно, в структуре потребления граждан. Здесь дана технологическая характеристика этих укладов. Я не буду эту таблицу комментировать за отсутствием времени, перейдем к следующей таблице, которая характеризует способы, точнее формы экономической политики, применявшиеся соответственно тому или иному укладу.

Дело в том, что каждому технологическому укладу соответствует своя парадигма управления. Вы, наверное, знакомы хорошо с теорией управления Форда, который придумал конвейер и создал системы массового производства. Эта школа управления была характерна для третьего технологического уклада, который основывался на станкостроении, традиционных отраслях машиностроения, металлообработки. Этот уклад характеризовался массовым типом потребления. Затем после войны произошел переход к другому технологическому укладу, более гибкому в основе которого лежали достижения двигателестроения в виде двигателя внутреннего сгорания, его попутными составляющими была промышленность органического синтеза, люди научились синтезировать материалы, которых природа не знала. И соответственно менялась и структура, школы управления менялись, они становились более гибкими. Большее значение придавалось человеческому фактору, большую роль начинал играть технический прогресс. И, наконец, пятый технологический уклад, в основе которого лежит компьютерная революция, и современные информационные технологии предъявляют уже совершенно иные требования в системе управления. Главным двигателем этого уклада являются человеческие знания. Этот уклад характеризуется переходом к непрерывному инновационному процессу в своих ядерных производствах. Это означает, что фирма, которая хочет преуспеть сегодня в конкурентной борьбе, должна уметь постоянно генерировать нововведения, осваивать новые технологии. А здесь ключевым является человеческий фактор. И рождается, новое дыхание получает школа человеческого капитала, появляется теория органического строения фирмы, которое рассматривается уже не как, так сказать, механистический инструмент для извлечения прибыли в пользу собственников, а как живой организм, в котором от персонала, от работника зависит очень многое. Возникает концепция, согласно которой главной формой капитала становится не физический капитал, как раньше, и не денежный капитал, как было совсем недавно, а интеллектуальный капитал, который воплощен в знаниях сотрудников компании. И сама компания предстает уже не как административная структура, которая жестко управляется, а как организм, которым нужно управлять, координировать. И мы видим, что на рынке сегодня наиболее успешно действуют именно такие компании с ограниченной системой управления.

Возвращаясь к тому, что я говорил раньше, хотелось бы, чтобы бы ощутили разрыв между современной экономической теорией и задачами, которые ставит практика на следующей иллюстрации. С переходом к пятому технологическому укладу, в основе экономического роста окончательно закрепился научно-технический прогресс. На долю новых знаний и новых технологий сегодня приходится до 90% экономического роста. А экономическая наука, фактор развития, как я уже сказал, почти не замечает. То есть, как может развиваться наука, которая не видит 90% динамики своего предмета деятельности. Поэтому мы сегодня сталкиваемся с весьма сложной и в то же время интересной задачей. По сути дела, построение новой экономической теории, в основе которой стоит анализ динамики процессов развития. И надо сказать, что эта теория бурно сейчас становится на ноги. Ученые и практики, которые сейчас работают в этой сфере, объединены глобальной сетью «Глобелекс», это система глобального обмена знаниями, процессов обучения и развития. И я думаю, что наш университет тоже мог бы стать частью этой системы, в которой работают сегодня тысячи ученых, обмениваясь друг с другом информацией о получаемых результатах. На ученом совете обязательно сегодня эту тему будем рассматривать, и мне кажется, что для того, чтобы наши выпускники находились на высоте современного понимания инновационной экономики, процессов развития, очень важно обеспечить широкий доступ всех, кто этим интересуется к тому довольно большому уже массиву информации, которым располагает мировая наука и теория менеджмента в части работы с инновационными процессами.  

Переходя теперь к нашей стране, которая является предметом нашей работы с вами, я хочу проиллюстрировать процессы развития у нас на макроуровне. Здесь представлена эпоха советского периода, где действовала другая система управления, и мы видим, что здесь уже в четвертом технологическом укладе, который доминировал в экономическом росте, начиная с 30-х годов и вплоть до структурного кризиса 70-х годов, экономика Советского Союза явно отставала. Отставала примерно на 20 лет в терминах расстояния в годах. А по масштабам производства в ключевых секторах технологического уклада отставала в 2-3 раза. То же самое происходило и с пятым технологическим укладом, вы видите, и здесь с самого начала стартовав неплохо (в нашей стране впервые были созданы школы кибернетики, довольно эффективно в 50-е годы формировались фундаментальные науки и концепции управления, микроэлектроника начинала развиваться). Но затем, в силу грубых ошибок, которые были допущены в наших плановых органах в части оценки перспектив научно-технического прогресса, кибернетика была объявлена лженаукой, и мы тот импульс развития, который имелся и в 50-е годы, в начале 60-х во многом утратили. Но, тем не менее, этот уклад продолжил развиваться. Советская плановая экономика характеризовалась воспроизводящейся технологической многоукладностью. То есть она страдала тем, что у нее не было механизмов перераспределения ресурсов из устаревших производств в новые производства. Это перераспределение  всегда происходит в период кризисов, которыми опосредованы замещения технологических укладов. Вы помните из экономической истории депрессию 30-х годов, это процесс замещения третьего экономического уклада четвертым, который стал на ноги при помощи государства за счет бурного роста военных расходов в период Второй мировой войны, и затем уже развивался автономно. Следующий структурный кризис – это 70-е годы, переход от доминирования 4-го уклада к 5-му укладу. И если в рыночной экономике эти процессы замещения технологических укладов сопровождались массовыми банкротствами, всегда эти процессы были связаны с резкими изменениями в структуре цен (например, в этот период практически каждый раз мы наблюдали резкий скачок на энергоносители). Это связано с тем, что одновременно на энергетику предъявляли спрос два уклада - старый и новый. И монополии, работающие в энергетике, на это увеличение спроса реагировали резким повышением цены. Причем цена на энергоносители взлетала в несколько раз, как мы видели в 70-е годы. И в отличие от рыночной экономики, где  действуют механизмы конкуренции, и фирмы, которые вовремя не перестраиваются, банкротятся, не могут обеспечить расширенного воспроизводства, сталкиваются с обесценением капитала, в плановой экономике таких проблем нет. В плановой экономике центральные органы принимают решение об изменении приоритетов, строятся новые заводы, создаются новые технологии, старые при этом сохраняются. Сохраняются и старые, и новые одновременно. Поэтому наступает момент, когда для освоения новых технологий просто уже нет ресурсов. Например, в 80-е годы в Советском Союзе для того, чтобы произвести новую тонну стали, требовалось потратить 900 кг металла. То есть, развитие металлургии зашло не то, чтобы в тупик, но оказалось в ситуации, когда дальнейшее наращивание металлургического производства стало бессмысленным, потому что это порождало расширение такого же потребления металла. Это было связано с тем, что в металлургии одновременно работало доменное и мартеновское производство третьего уклада, конвертерное производство четвертого уклада и электрохимическое производство пятого уклада. Такая была технологическая база, которая сохранялась десятилетиями. И то же самое можно было наблюдать и в других отраслях. Центральный механизм хорош, может быть, для концентрации ресурсов в приоритетных направлениях, но когда нет механизма отбраковки устаревших производств, система сталкивается с экономической многоукладностью. Рыночная экономика – это тоже очень болезненный процесс, связанный с обесценением капитала в устаревших производствах, с массовой безработицей людей, квалификация которых тоже обесценивается. Тем не менее, процессы развития обеспечивают переход к новому укладу, к новой фазе роста, к новому уровню занятости и так далее.

В нашей стране с переходом к рыночному механизму не произошло быстрого формирования инновационной системы. Мы видим, что пятый технологический уклад, который доминирует сегодня в экономическом росте, у  нас длительное время, до 2000 года, находился в зародышевом состоянии, затем начался бурный рост. Но с чем связан этот бурный рост? Он связан со сферой потребления, с насыщением нашей страны персональными компьютерами, расширением пользователей сети Интернет, мобильные телефоны. То есть, мы видим явную имитацию этого технологического уклада при отсутствии своего собственного ядра, о чем говорит следующая табличка. Ядром этого технологического уклада является производство электронной техники. Вы видите, что хотя мы по графикам почти догоняем развитые страны, в действительности в ядре технологического уклада мы наблюдаем практически 100-кратное отставание. То есть, фактически у нас этого уклада нет. И возникает вопрос: «А как же нам обеспечивать устойчивое развитие и успешно конкурировать в мире при такой технологической структуре»? Чтобы было понятно, с чем мы имеем дело, я покажу две следующих картинки. Пожалуйста, это структура промышленного производства. Мы видим, что за эти годы наша экономика стала сырьевой. То есть, наряду с тем, что мы не смогли сформировать новое ядро технологического уклада, мы в разы расширили производство сырья на экспорт. То есть здесь мы видим падение доли машиностроения, которое является ядром всегда развития экономики (с 29% до 14%). То есть фактически произошла деиндустриализация нашей промышленности. Она стала сырьевой. Следующая картинка иллюстрирует возраст основных фондов. Степень износа основных фондов зашкалила за 50%. Если мы возьмем активную часть машинного оборудования, то мы увидим, что она достигает уже 75 и подчас 80% в отдельных отраслях экономики. И соответственно, возраст основных фондов увеличился до 20 лет. В то время, как нормальным считается возраст оборудования порядка 10 лет. То есть все эти годы мы фактически занимались выжиманием соков из ранее созданного производственного потенциала.

Дальше переходим к характеристике инновационной системы, почему у нас такая картина получается? Этот график иллюстрирует мощность потока новой информации в экономику (расходы на исследования и разработку). Казалось бы, падение, трехкратное падение у нас произошло. Но действительно, драматизм гораздо больше ситуации. У нас объем расходов на исследование и разработку в стране на самом деле упал более чем в 10 раз в 90-е годы. И если мы понимаем, что в основе научно-технического прогресса лежат новые знания и новые технологии, то ясно, что более чем при 10-кратном сокращении на науку и исследовательские разработки рассчитывать на успешное развитие совершенно не приходится. Здесь трехкратное – это к структуре ВВП, сам ВВП упал в два раза. И плюс еще мы получили провал с интеграцией в СНГ, поэтому общее падение исследовательской активности в нашей стране составляло по разным оценкам от 10 до 20 раз.

Дальше у нас показан профиль национальной инновационной системы. Это, собственно говоря, основа механизма генерирования нововведения. Значит, здесь 100% - это средний уровень Организации сотрудничества развития. Это организация, которая охватывает 40 с лишним стран, считающихся передовыми. Это все страны Европы, естественно, Америка, Япония, также сюда входят некоторые страны нового мира. У нас государство тратит на исследовательские разработки примерно 0,5% ВВП, это очень мало. Потому что частный сектор ничего не тратит. Если в развитых странах более 80% фирм, работающих на рынке, внедряют новые технологии, то у нас доля инвестиционно активных предприятий, составляет, по разным оценкам, от 10 до 15%. То есть, подавляющее большинство наших предприятий не занимаются внедрением новых технологий. Поэтому, увы, у нас очень низкая изобретательная активность, очень низкая инновационная активность. И единственное, что у нас еще, как ни странно, сохраняется, это довольно большая армия ученых, которая сократилась в два раза. Надо сказать, у нас было 1,5 млн. ученых и исследователей, сейчас чуть больше чем полмиллиона. Надо понимать, что российские ученые - это люди в основном в возрасте уже предпенсионном. Средний возраст докторов наук зашкаливает за 55 лет. Кроме этого, следует понимать, что уровень зарплаты  наших ученых примерно десятикратно ниже, чем в Европе. Поэтому лучшие ученые не смогли избежать соблазна уехать, особенно молодые. И реально качественные потери нашего научного потенциала намного больше, чем это кажется по графику. И эти потери, к сожалению, продолжаются, мы являемся единственной страной в мире, где сокращается численность ученых и исследователей. Нигде она не сокращается, только у нас. Хотя, казалось бы, по той структуре фондов, по возрасту, по износу, наоборот, у нас должен быть колоссальный спрос на нововведения, новые технологии. Но наши лучшие специалисты сегодня работают в Силиконовой долине в Америке, половина выпускников в области молекулярной технологии уезжает из страны, потому что им с третьего курса предоставляются такие возможности, идет колоссальная утечка умов.

Обратимся далее к структуре нашей промышленности. Вы видите по графику, что у нас гипертрофированно идет  развитие добывающей промышленности, черной металлургии, неплохо выглядит пищевая промышленность на этом фоне. Но вот остальные отрасли, которые определяют основу современной экономики, просто с точки зрения структуры, их веса в структуре промышленного производства очень сильно отстают. Практически исчезла у нас легкая промышленность. Гораздо меньше, чем в среднем в экономике мира занимает мясоперерабатывающая, хотя мы мясная страна. В связи с этим замечу, что на один километр леса мы ухитряемся производить в несколько десятков раз меньше продукции, чем наши соседи. И маленькая Финляндия имеет сегодня объем производства мясной продукции больше, чем вся наша огромная лесная страна. Это показатель эффективности, с которым мы имеем дело сейчас. И даже по затратам на исследования и разработки вы видите, что в структуре экономической активности мы существенно отстаем от среднего мирового уровня.

Следующее. Структура капитальных вложений дает представление о том, какой будет структура экономики через 5-10 лет. Это то, куда мы вкладываем сегодня наши средства. Мы видим, что, к сожалению, несмотря на некоторый рост машиностроения, сырьевая структура нашей экономики закрепляется. При этом должен вам сказать, что почти 75% машин и оборудования, которые ставятся сейчас на баланс наших предприятий, - это импортные машины и оборудование. То есть, наша экономика стремительно переходит на иностранную техническую базу. Здесь показаны нормы доходности, которые сложились в разных секторах нашей экономики. Вы видите, что для машиностроения, которое является ядром современного экономического развития, шансов встать на ноги, потому что доходность машиностроительного производства не просто ниже средней нормы рентабельности, они ниже ставки рефинансирования, практически нет. То есть это означает, что невыгодно брать кредиты на расширение машиностроительной продукции. В среднем, конечно, есть определенные очаги роста, но в среднем ситуация такова. Дальше за неимением времени я, наверное, не буду останавливаться на макроэкономических сюжетах.

О чем говорят эти иллюстрации? О том, что, обладая крупнейшим в мире техническим и научно-техническим потенциалом, мы за последние полтора десятилетия этот потенциал во многом растеряли и не сумели его толком использовать. Наша экономика становится все менее динамичной, все более сырьевой, и в этой связи возникает мрачная перспектива превращения в сырьевую колонию. В чем отличие страны, которая является сырьевой колонией от страны, которая работает на передовом фронте научно-технического прогресса? Различие главное заключается в неэквивалентности экономического обмена. Дело в том, что современный экономический рост устроен неравномерно. Не только в смысле этих длинных циклов развития, но и в смысле распределения доходов по всему миру. В мировой экономике сложилось ядро стран, которые определяют научно-технический прогресс. Это ядро генерирует новые знания, новые технологии, и оно же их в основном и осваивает. И есть огромная сырьевая периферия, которая получает эти новые технологии от ядра, и расплачивается за интеллектуальную ренту, которая овеществлена в этих новых технологиях ставками природных ресурсов невосполнимых и дешевизной  рабочей силы. То есть, за технологическое отставание приходится платить бедностью. Почему так происходит? Потому что интеллектуальное превосходство материализуется сверхприбылью. Я говорил вам про интеллектуальную ренту. Какова доля интеллектуальной ренты в цене продукции? Если мы возьмем современное быстрорастущее производство, скажем, компьютерную технику, информационную технику, мобильную связь, доля интеллектуальной ренты здесь составляет более 30% в цене продукции. В авиастроении достигает 40-50%. А если мы возьмем программный продукт, и информационные услуги, то здесь доля интеллектуальной ренты может достигать 90%. Это означает, что страны, которые неспособны создавать эти современные продукты, вынуждены оплачивать эту сверхприбыль. За счет чего? Либо за счет сырья, если, слава Богу, его много, либо за счет своих рабочих рук. И мы, к сожалению, заняли сегодня явно сырьевую нишу. Мы экспортируем сейчас примерно 60% энергоносителей, которые у нас добываются, не говоря об углеводородах. Мы экспортируем 80% металла, который выплавляется. А металл – это овеществленная энергия. И на рынке наукоемкой продукции мы  занимаем скромные 0,5%, то есть мы имеем всего лишь одну двухсотую. Это совершенно несопоставимо с нашим экономическим потенциалом. По численности ученых мы имеем где-то 10% мировой армии ученых, по численности населения имеем примерно 5%, по объемам производства 2-3%, а по доле современных продуктов – всего лишь 0,5%.

Следствием этого становится неэквивалентный обмен, мы теряем невоспроизводимые ресурсы, замечу, что запасы нефти и газа далеко не безграничны в нашей стране, и мы расплачиваемся заниженной ценой труда. Наши работники получают за тот же самый труд того же самого объема примерно в 4 раза ниже, чем в соседней Европе. Ясно, что при таком развитии у нас шансов нет. При такой структуре управленческих решений.

В заключение очень кратко я хотел бы сказать, на что мы можем рассчитывать в этой ситуации. Конечно, необходимо как можно быстрее создавать свою инновационную систему. Частично это делается. За последние 2 года, наконец, в нашей стране стали реализовываться многолетние рекомендации науки. Созданы банки развития, созданы корпорации развития, в том числе в правовых направлениях будущего технологического уклада. Очень важно понимать, что возможность выхода из этого тупика заключается в прорыве на волне уже не пятого, а шестого технологического уклада. Пятый этап мы уже проспали, мы туда уже не войдем. Потому что у нас нет возможности сегодня строить машиностроительную базу микроэлектроники серьезной. Но вот шестой технологический уклад мы можем успеть освоить. Он сегодня находится в эмбриональной фазе, он еще только-только развивается. В основе этого уклада лежат две технологии. Это генная инженерия и нанотехнологии – это проникновение в мир молекулы и атома. И надо сказать, что наша научная школа дает нам возможности рассчитывать на то, что мы способны оседлать эту новую длинную волну. Во всяком случае, для того, чтобы сейчас быть успешным в сфере генетически модифицированных продуктов и организмов, а это основа современной фармацевтики, нужно иметь все лишь 10 хороших специалистов, с университетским, кстати, даже образованием, просто выпускников наших же ВУЗов молекулярной биологии, и оборудование на 2 млн. долларов. И вот вам уже фирма небольшая, но вполне перспективная, которая может за 5 лет стать крупной компанией. И во всем мире сегодня как грибы растут эти инновационные фирмы в сфере молекулярной биологии, в сфере фармацевтики, в сфере ГМП сельского хозяйства. И то же самое в нанотехнологиях наблюдается. Центром роста, локомотивом роста становится здравоохранение. У нас пока еще есть хорошая армия врачей, которые могут предоставлять первоклассные услуги. Расходы на медицинскую науку сегодня в Америке, скажем, в два раза перекрывают расходы на физику и космос, вместе взятых. То есть мы видим уже эти контуры новой технологической волны, мы имеем ключевые знания в ряде ведущих направлений шестого технологического уклада, и нужно обеспечить сюда перераспределение ресурсов. То, что создали корпорацию нанотехнологий – это очень позитивно. Но в то же время наша экономика не использует самые масштабные способы воздействия государства на экономическую активность.

Вот график, который иллюстрирует, насколько мы плохо или даже негативно используем главный инструмент экономического роста современной рыночной экономики. Главным инструментом экономического роста в современной рыночной экономике является государственная монополия на эмиссию денег. Сам экономический рост начался с того момента, когда государство научилось печатать деньги, и организовывать кредит. Пока ставки кредита были ростовщические - под 40%  - не было никакого экономического развития, но с середины 18-го века создаются центральные банки, бумажные деньги и государство начинает заниматься кредитом. Вот мы видим разницу между американской денежно-кредитной системой, где на один доллар, который находится в резервах, работает 25 долларов, обслуживая экономический оборот. И мы видим нашу экономику, в которой, наоборот, на три рубля в резервах все лишь один рубль находится в обороте. И для иллюстрации приведена идеалистическая система валютного правления, которая характерна для колониально зависимых стран, которым разрешается печатать денег ровно столько, сколько метрополия дает им своей валюты. Это валютное правление обеспечивает жесткую связь эмиссии национальной валюты к покупке иностранной. Это означает, что если у вас такая система действует, то в экономике может развиваться только то, что получает спрос на внешнем рынке. У нас именно такая модель, только еще  более жесткая. И наша денежная политика устроена так, что для того, чтобы получить дополнительный приток кредитных ресурсов, нужно что-то экспортировать. Вот мы экспортируем нефть, газ, жертвуя всем остальным.

Последнее, о чем я хотел сказать – это направление дальнейших исследований. Чтобы вы были в курсе того, чем занимается сегодня Институт новой экономики в том числе, в каких направлениях мы работаем. Значит, расчет показывает, что переход на инновационный путь развития позволяет поднять темпы экономического роста более чем в два раза. И другой альтернативы у нас нет. Но для того, чтобы перейти на инновационный путь развития, нам  необходима соответствующая кредитная политика, о чем мы будем говорить, нам необходима наука и научная среда. Нам необходима инфраструктура инновационной активности, которая бы давала возможность творческой молодежи легко получать кредиты, субсидии на освоение новых технологий. Нужны механизмы стимулирования инновационной активности с точки зрения налоговых и имущественных отношений. Вот весь этот спектр взаимоотношений, который формирует благоприятную инновационную активность и среду нам еще предстоит создать, и я надеюсь, что сегодняшнее мое выступление вас вдохновит, в том числе на работу в этом направлении.  

Glazev.Ru

14 ноября 2007 г.